Домой Регистрация
Приветствуем вас, Гость



Форма входа

Население


Вступайте в нашу группу Вконтакте! :)




ПОИСК


Опросник
Используете ли вы афоризмы и цитаты в своей речи?
Проголосовало 514 человек


Кистень что это такое шарапов


Володя Шарапов

Коты от удовольствия крутят хвостами. Это, правда, не значит, что, если им крутить хвосты, они получат удовольствие.

Самая дорогая вещь на свете — это глупость. Потому как за нее всего дороже приходится платить.

Место встречи изменить нельзя

— Ты убил человека. — Я убил бандита.

Самое дорогое — глупость, за неё дороже всего приходится платить.

Братья Вайнеры. Эра Милосердия

Если закон один раз подмять, потом другой, а потом им дырки в следствии затыкать, как нам с тобой будет угодно, то это уже не закон будет, а кистень.

Кистень – холодное оружие в виде короткой палки, на одном конце которой подвешен металлический шар.

Ну, так ты же у меня женщина понятливая. За что и ценю.

Телефонный разговор между Володей Шараповым и Глебом Жегловым

... но с каждым разом продолжал удивляться, как много сил затрачивают люди, чтобы выглядеть не тем, кем они являются в жизни на самом деле...

Нет ничего слаще этой первой утренней затяжки, когда горячий сухой дым ползет в легкие, заливая голову мягкой одурью, и тело наполняется радостным ощущением бездельного блаженства, когда точно знаешь, что у тебя есть несколько свободных от беготни, суеты и забот минут, отданных всецело пустому глядению в потолок и удовольствию от горьковато-нежного табачного вкуса.

— Вы счастливы? — Счастлив, война кончилась, столько дел... — Знаете, в ваши годы я тоже был счастлив. Было огромное счастье. А потом оно как-то уменьшалось, уменьшалось... Уменьшалось и стало совсем маленьким, маленьким. Как камень в почке.

Я, когда разведротой командовал, любил к наблюдателю нового человека подсылать — старый ему видимую обстановку докладывал, а тот свежим глазом проверял. И, представьте, очень удачно это порой получалось, потому что у наблюдателя от целого дня напряженного всматривания глаз, что называется, замыливался; он, чего и не было, видел и, наоборот, не замечал порой того, что вновь появлялось.

Из всех командиров, которых мне довелось увидеть на фронте, настоящими были только те, кто ощущал свою власть как бремя ответственности, а не как право распоряжаться…

Не стрелять! Подожди! Левченко, стой!

А не было у тебя, говорят, сукин сын, — умысла на теракт?

Я сидел, отвернувшись к окну, и, может, впервые в жизни думал о том, что власть над людьми — очень сильная и острая штука, и может быть, именно тогда поклялся на всю жизнь помнить, какую цену ты или другие люди должны заплатить за сладкие мгновенья обладания ею...

— А чего ж сыграть-то? — «Мурку»!

citaty.info

Глеб Жеглов и Володя Шарапов - суперэго изменить нельзя (отношения суперэго)

Запомни, Шарапов. Наказания без вины не бывает. Ему надо было просто вовремя со своими женщинами разбираться и пистолеты не разбрасывать, где попало. (Глеб Жеглов) Если закон один раз подмять, потом другой, а потом им дырки в следствии затыкать, как нам с тобой будет угодно, то это уже не закон будет, а кистень.(Владимир Шарапов)

«Место встречи изменить нельзя» — один из немногих фильмов прошлого века, который за тридцать пять лет своего существования не утратил популярности. Он любим и теми, кому сейчас за сорок, и теми, кому едва исполнилось двадцать.

Вряд ли причина успеха только в детективной составляющей фильма. Если в семидесятые было не так уж много остросюжетных детективов, то в наши дни этот жанр присутствует на экранах в избытке. Секрет, скорее всего, в интереснейших отношениях между главными героями, капитаном МУРа Глебом Жегловым и старшим лейтенантом Владимиром Шараповым — отношениях суперэго.

Немаловажную роль сыграл талант замечательных актеров, Владимира Высоцкого и Владимира Конкина, а так же тот факт, что ТИМ актеров полностью совпадает с ТИМ героев — Инспектора и Гуманиста, Максима и Достоевского.

Анатомия уважения

Отношения суперэго трудно назвать комфортными. Однако в них есть то, что помогает достойно пережить пиковые моменты и компенсирует возникающий негатив — чувство взаимного уважения. В дословном переводе «суперэго» означает «сверх-я». Это означает, что каждый из партнеров видит в другом недоступные ему качества и возможности, ценит, уважает их в нем. В отношениях присутствует ощутимая доля романтизма: человек, у которого легко получаются сложные для нас вещи, всегда кажется нам немного таинственным и очень интригует.

Блок ЭГО одного из партнеров совпадает с блоком СУПЕРЭГО другого, то есть сильные функции первого совпадают со слабыми функциями второго, и наоборот. Та функция, которая у одного партнера ролевая, у другого оказывается базовой, а творческая попадает на болевую.

Реализуясь, каждый неминуемо «наступает на больной мозоль» другого.При такой неприятной неизбежности отношения все же никогда не бывают окрашены исключительно негативно. Партнеры в диаде чаще испытывают друг к другу симпатию и сочувствие, нежели антипатию, хотя хватает и раздражения, непонимания, обид.

Если партнеров объединяют общие цели, то люди сближаются и привязываются друг другу, могут очень продуктивно работать и по-настоящему дружить. Тем не менее, длительные отношения временами оказываются очень трудными и даже мучительными. Таким сложным путем идут главные герои сериала «Место встречи изменить нельзя».

Единство целей и искренняя симпатия

Сразу условимся: мы анализируем отношения героев фильма Станислава Говорухина, а не романа братьев Вайнеров «Эра милосердия». Хотя сюжет книги лежит в основе фильма, по большому счету, это совершенно разные произведения.

Для возникновения симпатии между Жегловым и Шараповым создается самая благоприятная атмосфера. Перед ними стоит общая очень важная задача – борьба с бандитами, защита мирных граждан в послевоенной Москве. Дело, которым им предстоит заниматься вместе — крайне сложное и опасное. Шарапов убеждается в этом уже в свой первый рабочий день, став свидетелем гибели оперативника Василия Векшина.

Сначала все подозрительно напоминает встречу Холмса и Ватсона, особенно с того момента, как Шарапов предлагает Жеглову переночевать у него, а затем и поселиться вместе. Бывший фронтовик и опытный сыщик знакомятся, становятся компаньонами, образуют сплоченный дуэт, вступая в единоборство с криминальным миром.

Как Ватсон восхищается Холмсом, так и Шарапов поначалу восхищается начальником и товарищем. Он очень быстро осознает, что его военного опыта в новых условиях маловато. Безоговорочно признав в Жеглове профессионала, Шарапов вскоре почти полностью подпадает под обаяние его личности. Не восхищаться Жегловым в исполнении Высоцкого, действительно, невозможно.

 Аналитический ум, опыт, знание преступного мира, убийственная ирония, великолепная память, отличная физическая подготовка, выносливость, железная самодисциплина — все эти качества Жеглова вызывают уважение не только у соратников, но и у противников.

Глеб и отлично стреляет, и картошку молниеносно почистить умеет. Он может с чарующей музыкальностью исполнить куплет из Вертинского, аккомпанируя сам себе на рояле, и обыграть в бильярд профессионального игрока Копченого. И все это у него выходит как-то ловко, легко, блестяще, с огоньком. А когда капитан по случаю праздника надевает форменный китель с орденом, то перед его великолепием меркнет даже безупречная военная выправка Шарапова.

Жеглов, хотя и проявляет меньше восторга в отношении Шарапова, радуется пополнению в лице обстрелянного боевого офицера-разведчика. Глебу импонирует дисциплинированность, ответственность и скромность Шарапова, его беззаветная преданность делу и готовность учиться. Болевая функция Жеглова — интуиция возможностей, поэтому он ценит людей, которых не нужно постоянно контролировать. Кроме того, ему чисто по-человечески нужен «слушатель», зритель, ученик, единомышленник.

Хотя Глеб постоянно учит Шарапова уму-разуму, он не может не признать, что тот отлично проявляет себя в экстремальных ситуациях. Мягкий и деликатный, но настойчивый и последовательный Достоевский-Шарапов на отдельных участках работы добивается большего, чем Жеглов-Максим, привыкший пускать в ход исключительно силовую сенсорику.

Наконец, наступает момент, когда Шарапов становится для Жеглова единственным и незаменимым. Благодаря своей интуиции, помноженной на белую сенсорику, Шарапов внедряется в банду. Он с победой возвращается со смертельно опасного задания, чем вызывает искренний восторг и уважение Жеглова. Однако уже в следующую минуту непримиримость противоречий между героями достигает кульминационной точки.

Две стороны одной морали

Отправная точка разногласий между Жегловым и Шараповым — отношение каждого из них к морали. ТИМ Шарапова не случайно называется «Гуманист». Это социальный тип, в высшей степени «моральный и нравственный». Для Жеглова (Инспектора) мораль — это четкая система, в которой каждый человек, явление или вещь должны находиться на своих, раз и навсегда определенных местах. По сути, законы этой системы — общепринятые этико-моральные требования. Но для того чтобы привести реальную жизнь в соответствие с ними, Жеглов готов пренебречь некоторыми, с его точки зрения, условностями.

Механизм конфликта между героями очень наглядно проявляется в первой серьезной размолвке — ситуации с карманником Кирпичом. Чтобы получить от него информацию, необходимую для расследования убийства Ларисы Груздевой, Жеглов в трамвае подбрасывает Кирпичу чужой кошелек.

Ситуация — классический конфликт Максима и Достоевского. Для Жеглова бесспорна истина: «Вор должен сидеть в тюрьме!» Для Шарапова это тоже аксиома. Однако когда дело доходит до реализации принципа на практике, Максим, реализуясь по творческой функции, попадает на болевую Достоевского. Цель у героев одна, но метод, которым Глеб водворяет «славного парня Костю Сапрыкина» на его законное место, вызывает у Владимира активный протест. Жеглов логик и сенсорик, работающий на результат, поэтому все доводы Шарапова для него не более чем либеральные благоглупости.

В дальнейшем ситуация повторяется в различных вариациях с Груздевым, а в финале — с бывшим боевым товарищем Шарапова, бандитом Левченко. Для Жеглова человек, который при определенных обстоятельствах выглядит, как преступник и ведет себя, как преступник — уже преступник и есть. И пока не появится неопровержимых доказательств его невиновности, он останется таковым. «Будет сидеть! Я сказал». Преступник для него — враг, борьба с которым — главное дело его жизни.Для Шарапова преступник — прежде всего человек. Оступившийся, совершивший ошибку, но все же человек, а не враг.

Ситуация осложняется тем, что структурная логика — единственный метод что-то доказать Жеглову, отнюдь не самое сильное место Шарапова. Пытаясь что-то доказать товарищу, он пользуется либо оценочными понятиями: «так не хорошо, надо по-другому», либо образными выражениями, сравнениями, метафорами: «не закон, а кистень». Этот метод ведения дискуссии как раз менее всего действует на Максима, который воспринимает только доводы, изложенные логично, непротиворечиво, простым доступным языком. При всем при этом, оба чувствуют, что они «на одной стороне баррикад» и оба хотят «как лучше».

Удивительный мир: суперэго в семейных отношениях

Мы не знаем, смогут ли герои продолжать отношения, или же смерть Левченко, застреленного Жегловым при попытке к бегству, станет для них непреодолимым барьером. В то, что где-то «за кадром» Глеб Жеглов и Володя Шарапов снова найдут общий язык, хочется верить не только потому, что оба героя нам глубоко симпатичны. Дело в том, что отношения суперэго могут быть очень продуктивными как в работе, так и в личном плане.

Многие статьи, посвященные соционике, категорически не рекомендуют создавать семьи на основе отношений суперэго. Существует мнение, что эти отношения для брака крайне нежелательны. Так ли это?

Чем глубже изучаешь вопрос, тем больше возникает оснований предполагать, что это всего лишь очередной соционический миф. Такой же миф, как и вера в априорную безоблачность отношений дуальной пары. Нет типа отношений, который не требовал бы от партнеров душевной работы. Для отношений суперэго универсальных рекомендаций по укреплению пары не существует. Во-первых, вернемся к важному тезису: ТИМ — это еще не далеко не весь человек. Во-вторых, в разных диадах отношения складываются по-разному. Безусловно, отношения не будут легкими, но это отношения для людей, стремящихся к совершенству, активных, ярких, творческих. Суперэго — диады взаимного духовного обогащения.

Важно обратить внимание на три момента:

• нет пар, в которых супруги относятся друг другу с большим уважением, чем пары суперэго;• в этих отношениях партнеры никогда не задевают друг друга намеренно;

• даже причиняя друг другу боль, партнеры в диадах суперэго стремятся к конструктиву, а не к разрыву, «хотят, как лучше».

Партнерам по суперэго необходимы общие цели и интересы. Если они найдены, то следует запастись терпением и учиться: во-первых, слушать друг друга, во-вторых, самим объясняться в форме наиболее близкой и понятной партнеру.

Это не будет просто и не будет быстро. Но результат стоит усилий! Все супруги суперэго, сумевшие сделать свой брак счастливым, признают: «это похоже на открытие параллельного мира, иной реальности, удивительной и по-своему прекрасной».

lifedirection.ru

Крылатые фразы из фильма "Место встречи изменить нельзя"

  1. —А мусорка своего отдашь нам на съедение? —А пусть он сам за вас похлопочет, а мы рассмотрим.
  2. А сейчас я приступаю ко второму отделению концерта по заявкам радиослушателей.
  3. …а также расскажет, о чем говорили отец Варлаам с Гришкой-самозванцем на литовской границе…
  4. А теперь - Горбатый! Я сказал, Горбатый!
  5. А ты меня не совести и не агитируй! А ценности? Вон они, мои ценности, за печкой сопят.
  6. - А что сыграть-то? - Мурку!!!
  7. Бабу не проведёшь, она сердцем видит.
  8. Будет сидеть! Я сказал.
  9. Вам лишь бы засадить кого-нибудь!
  10. Вор должен сидеть в тюрьме!
  11. Вы бы сняли пиджачок, гражданин начальничок.
  12. Вышак ему ломится
  13. Да у тебя десять классов на лбу написано!
  14. Давай, давай, открывай! У нищих слуг нет.
  15. Дырку ты от бублика получишь, а не Шарапова!
  16. Если закон один раз подмять, потом другой, а потом им дырки в следствии затыкать, как нам с тобой будет угодно, то это уже не закон будет, а кистень.
  17. Есть у нас сомнение, что ты, мил человек, стукачок.
  18. Запомни, Шарапов. Наказания без вины не бывает.
  19. Заходи, мил человек, посидим, о делах наших скорбных покалякаем...
  20. Значитца, так и запишем: Вы - не жулик, Вы человека убили.
  21. И однажды уговорил...
  22. Кабаки и бабы доведут до цугундера!
  23. Как пишется: Облигация или Аблигация?..
  24. Карп, ты на руки то его посмотри... Из него водила как из Промокашки скрипач...
  25. Кому повезёт, у того и петух снесёт, и такая птица, как ты, у меня тоже нестись будет!
  26. Консерваторию кончить не дают.
  27. Кофелёк, кофелёк... Какой кофелёк?
  28. Лучше в клифту лагерном на лесосеке, чем в костюмчике у Фокса на пере.
  29. Милосердие — поповское слово.
  30. На святое дело идём — товарища из беды выручать
  31. Не бери на понт, мусор.
  32. Не имеешь правa, старший приказал!
  33. Нету у вас методов против Кости Сапрыкина!
  34. Не учи учёного, гражданин Копчёный!
  35. Но сегодня у вас, граждане, промашка вышла ужасная.
  36. Ну и видок у тебя, Шарапов!
  37. Ну и рожа у тебя, Володя! Ох и рожа!
  38. Ну как, ротный, окропим снежок красненьким?
  39. Ну-с, дорогие граждане уголовнички, приступим к нашим играм.
  40. Очень трудно искать в тёмной комнате чёрную кошку, особенно если её там нет.
  41. — Пасюк, а ну держи меня! — Как держать?!

    — Нежно!

  42. Риск — благородное дело!
  43. Рожа красная, хоть прикуривай…
  44. С тобой, свинья, не гавкает, а разговаривает капитан Жеглов! Слыхал, наверное?
  45. Собака лаяла на дядю фраера.
  46. Спрос, он в нашем деле дорого стоит.
  47. Твой номер шестнадцатый — смотри за клиентом.
  48. Тебе бы не картины, начальник, тебе бы книжки писать!
  49. Только Копчёный мокрушничать не станет: не такое у него воспитание.
  50. Ты не сознание — ты совесть потерял.
  51. — Ты убил человека. — Я убил бандита.
  52. Ты не бойся, мы тебя не больно зарежем: чик - и ты уже на небесах.
  53. Уж лучше в клифту лагерном на лесосеке, чем в костюмчике — у Фокса на пере.
  54. Указ «семь-восемь» шьёшь, начальник?
  55. Что за шум, а драки нет?!
  56. — Что у вас с лицом? — В «Астории» поужинал.
  57. Чтоб я себе с пола срок поднял?..
  58. Это только ты умный, а я так — погулять вышел.
  59. — Я вор в законе, и дружков не продавал. — Это потому, что закона ты боишься меньше, чем дружков своих, бандитов.
  60. Я по пятницам не подаю.

skio.ru

Жеглов против Шарапова. О восприятии преступности у народа и интеллигенции

ЖЕГЛОВ ПРОТИВ ШАРАПОВА.

О восприятии преступности у народа и интеллигенции

«— Ты убил человека, — сказал я устало.

— Я убил бандита, — усмехнулся Жеглов.

— Ты убил человека, который мне спас жизнь, — сказал я.

— Но он все равно бандит, — мягко ответил Жеглов.

…………………………………………………..

Ах вы, тараканы! Упыри проклятые! Кровью чужой усосались, гнездовье на чужом горе выстроили, на слезах людских…

Аркадий Вайнер, Георгий Вайнер «Эра милосердия»

1.

Большинству поклонников фильма «Место встречи изменить нельзя», возможно, даже и неизвестно, что в повести Аркадия и Георгия Вайнеров «Эра милосердия», по которой был снят фильм, Глеб Жеглов был, скорее, отрицательным героем. По мысли Вайнеров Жеглов воплощал собой жестокость и произвол сталинской эпохи и был человеком прошлого, так как не знающая пощады «мораль войны» уже якобы не нужна в послевоенное время, когда наступает новая, доселе невиданная в истории эпоха — «эра милосердия». Об этой новой эре говорит в книге интеллигентнейший писатель-эстрадник Михаил Михайлович Бомзе — сосед Шарапова по «коммуналке»: «…по моему глубокому убеждению, в нашей стране окончательная победа над преступностью будет одержана не карательными органами, а естественным ходом нашей жизни, ее экономическим развитием. А главное — моралью нашего общества, милосердием и гуманизмом наших людей… … сейчас в бедности, крови и насилии занимается у нас радостная заря великой человеческой эпохи — Эры Милосердия, в расцвете которой мы все сможем искренне ощутить себя друзьями, товарищами и братьями…». Героем этой новой эры должен стать Владимир Шарапов — антипод Жеглова, сторонник гуманизма и законности. Конфликт между ними разгорается, когда Жеглов подбрасывает карманнику Кирпичу украденную сумку, так как законных оснований для его задержания нет. Шарапов обвиняет Жеглова в нарушении закона, пусть даже по отношению к преступнику и утверждает, что с этого и начинается произвол: «мы, работники МУРа, не можем действовать шельмовскими методами!.. Я так понимаю, что если закон разок под один случай подмять, потом под другой, потом начать им затыкать дыры каждый раз в следствии, как только нам с тобой понадобится, то это не закон тогда станет, а кистень! Да, кистень…». Шарапов обвиняет Жеглова в бездушии по отношению к Груздеву, который в силу роковых обстоятельств и хитрости бандита Фокса оказался в тюрьме по ложному обвинению в убийстве бывшей жены. Наконец, в конце повести, когда Жеглов застрелил попытавшегося убежать Левченко, антагонизм Шарапова и Жеглова достигает своего пика и происходит полнейший разрыв между ними:

«— Ты убил человека, — сказал я устало.

— Я убил бандита, — усмехнулся Жеглов.

— Ты убил человека, который мне спас жизнь, — сказал я.

— Но он все равно бандит, — мягко ответил Жеглов.

— Он пришел сюда со мной, чтобы сдать банду, — сказал я тихо.

— Тогда ему не надо было бежать, я ведь им говорил, что стрелять буду без предупреждения…

— Ты убил его, — упрямо повторил я.

— Да, убил и не жалею об этом. Он бандит, — убежденно сказал Жеглов.

Я посмотрел в его глаза и испугался — в них была озорная радость.

— Мне кажется, тебе нравится стрелять, — сказал я, поднимаясь с колен.

— Ты что, с ума сошел?

— Нет. Я тебя видеть не могу.

Жеглов пожал плечами:

— Как знаешь…»

Шарапов после этого едет на милицейском автобусе в управление и решает никогда не работать больше с Жегловым.

Нельзя сказать, чтобы в фильме этот замысел авторов детектива был отодвинут на второй план, и режиссер попытался Жеглова каким-либо образом морально реабилитировать. Отнюдь, и в фильме Жеглов подбрасывает карманнику Кирпичу кошелек, что вызывает возмущение Шарапова, так как это — явное нарушение закона со стороны работника МУРа, и точно так же в конце Жеглов убивает Левченко и ничуть не сожалеет об этом, заявив, что убил не человека, а бандита. Особенно громко, как своеобразная нравственная оценка Жеглова в фильме звучат слова невинно посаженого в КПЗ Груздева, который избежал, казалось бы, неминуемой тюрьмы только благодаря Шарапову: «поверь мне, Жеглов — плохой человек, для него люди как мусор под ногами». Шарапов поначалу не соглашается с этим и робко указывает на смелость и самоотверженность Жеглова, но ведь проницательному зрителю ясно, что одно другому не помеха: проявлять чудеса храбрости могут и не самые высоконравственные люди и даже преступники. Так, циничный, жестокий и коварный бандит Фокс — тоже человек не робкого десятка. Кроме того, в последней сцене видно, что после убийства Жегловым Левченко, Шарапов внутреннее соглашается с оценкой Груздева…

Эта своеобразная мораль, содержащаяся и в повести, и в фильме, была легко понята и принята критиками и шире говоря, интеллигентной публикой. В частности «Литературная газета» обрушивалась на Жеглова как на образ отъявленного сталиниста. Однако, как и во многих других случаях тут согласия между интеллигенцией и народом не получилось. Народ воспринял образ Жеглова, напротив, сугубо положительно, как настоящего героя, беспощадного борца с преступностью, который, если и позволяет себе лишнее, то оправдан самой правотой делаемого им дела. Фраза Жеглова «Вор должен сидеть в тюрьме!» поистине стала крылатой, превратилась в народную поговорку. А ведь вспомним, что в фильме Жеглов произносит эту фразу в ответ на обвинение Шарапова в том, что работник милиции не имеет права нарушать закон, даже если он делает это для того, чтоб изолировать от общества опасного преступника. В фильме да и в книге эта фраза имеет следующий, вполне понятный зрителям контекст: «Вор должен сидеть в тюрьме в любом случае, даже если милиция не располагает требуемыми законом средствами, чтоб его посадить». Жеглов откровенно говорит об этом: «Попускать вору — наполовину соучаствовать ему! И раз Кирпич вор — ему место в тюрьме, а каким способом я его туда загоню, людям безразлично! Им важно только, чтобы вор был в тюрьме, вот что их интересует». Перед нами спор между справедливостью, которую воплощает здесь Жеглов, и законностью, которую воплощает Шарапов и очевидно, что в этом споре народ без колебаний встал на сторону справедливости. Более того, образ Шарапова, который интеллигенцией поэтизировался и изображался как образ нового человека в системе права, идущего на смену «сталинским костоломам», в восприятии народа приобретает комические черты. В отличие от Жеглова, Шарапов становится персонажем анекдотов, люди из народа с удовольствием и с улыбкой повторяют «Ну и рожа у тебя Шарапов!» — другую фразу из фильма, которая принижает Шарапова, представляет его этаким наивным и глупеньким новичком в деле борьбы с преступностью, которому еще учиться и учиться у сурового офицера Жеглова. Даже трагический конец фильма, смерть Левченко от пули Жеглова не была воспринята народом как развязка противостояния Шарапова и Жеглова, не бросила в глазах народа тень на образ Жеглова, как должно было произойти по замыслу сценаристов и режиссера. Конечно, простым людям было жалко бывшего фронтовика-«штрафника» Левченко, в силу рокового стечения обстоятельств, вопреки своему желанию снова вставшего на путь бандитизма. Но они справедливо воспринимали его смерть как закономерный итог его жизни, да и как его собственный личный выбор. Левченко побежал не потому, что хотел скрыться, а потому, что предпочел смерть тюрьме и заранее решил свою судьбу. Он сам захотел, чтоб его убили, и пистолет Жеглова лишь помог ему выполнить его последнее желание.

2.

Отчего же народ воспринял этот фильм диаметрально противоположно тому, как его восприняла интеллигенция? Обычно тут ссылаются на обаяние актера Высоцкого, который так талантливо сыграл Жеглова, что превратил отрицательного героя в положительного. Но ведь актер — это не демиург, который вкладывает зрителям в сознание новые, неведомые ранее им идеи и чувства. Нет, актер, скорее, подобен зеркалу, он отражает уже имеющиеся у зрителей переживания, мысли, интуиции, лишь только усиливая их, делая явными.

Какой-нибудь записной либерал, ненавидящий русский народ за его «нецивилизованность», то есть непохожесть на «более развитые», «цивилизованные» западные народы, может также заметить, что народ полюбил Жеглова, потому что вообще в силу своей «рабской», «подлой» натуры любит извергов и убийц, по той же причине, по которой он любит, например, Сталина, тем более что Жеглов по замыслу сценариста и воплощает дух сталинской эпохи. Правда, в отличие от нынешних либералов-русофобов братья Вайнеры в момент написания романа считали, что жестокость эта была обоснованной, но только уже несвоевременной после окончания времени революционного разора и военного лихолетья, но это не меняет сути дела. Однако, при более внимательном взгляде на образ Глеба Жеглова становится ясно, что все эти разговоры далеки от действительности. Жеглов совершено не похож на одиозного «сталинского костолома», каковым его пытались представить либеральные кинокритики 60-х. Действительно, Жеглов беспощаден к преступникам или к тем, кого он считает преступниками; он считает, что с ними нельзя вести себя как с обычными людьми — в согласии с законами государства и законами человечности, напротив, в борьбе с ними все средства хороши — и обман, и подлог, если только они ведут к победе над преступником, к его изоляции от общества. Более того, Жеглову нравится воевать с преступностью, загонять ее в угол, истреблять ее, недаром он предстает в книге Вайнеров как парень с веселыми и злыми глазами. Он не очень-то верит в пресловутую «эпоху милосердия» и в перевоспитание преступников средствами высокой морали (и здесь он проявляет себя как человек реалистичный), поэтому Жеглов готов всю свою жизнь посвятить это священной для него войне. Жеглов также презирает мещан, маленьких, пугливых корыстолюбивых людишек, благодаря трусости и жадности которых преступники ходят по земле и творят свое грязное дело. С отвращением Жеглов разговаривает с трусом и предателем Соловьевым, по вине которого «ушел» от милиции бандит Фокс. Но с обычными людьми, честными гражданами Жеглов добр и великодушен, он их любит до самопожертвовании и с их стороны встречает также только радушие, уважение и любовь. Он сразу понравился соседям Шарапова по коммуналке: «Жеглов уже подружился со всеми обитателями квартиры. Шурка Баранова смотрела на него с восхищением, потому что он был не только «исключительно представительной внешности», но и сумел угомонить ее мужа — пьяницу и скандалиста Семена… … соседям Жеглов был по душе. Не было в нем зазнайства или какого то особого воображения о себе — так и объясняли мне соседи о моем приятеле, и мне нравилось, что все так вышло». Не пришелся по душе он только интеллигенту Михаилу Михайловичу и это тоже показательно, ведь это тот самый интеллигент, что рассуждал об эре милосердия и по сути высказал идеал, которому будет следовать «либерал» Шарапов (да и взаимная нелюбовь Жеглова и Груздева была вызвана тем, что Груздев также принадлежал к типу интеллигента-индивидуалиста, который вызывает отторжение и непонимание, даже подозрительность у такого коллективиста, человека с «душой нараспашку» как Жеглов). Более того, когда у соседки Шарапова Шурки Барановой — матери пятерых детей украли продуктовые карточки Жеглов без раздумий отдал ей свои и шараповские карточки за месяц, сказав, что они с Шараповым как-нибудь перебьются. Показательно, что Жеглов начисто лишен собственнических инстинктов, ему даже в голову не пришло: согласен ли Шарапов отдать свои карточки, чтоб не умерли с голоду пятеро детей обокраденной Шуры Барановой. Спросить разрешения — значит предполагать, что Шарапов может и отказать в помощи, а в глазах Жеглова предположить такое про своего товарища — дело немыслимое. Конечно, и Жеглов — живой человек не без недостатков: он любит немного попозировать в силу своего характера балагура и живчика, у него не самые изящные манеры. Но представлять все так, что Шарапов — добрый и милосердный человек, а Жеглов — злобный садист — значит не просто упрощать, но искажать сущность конфликта между ними. Жеглов не более жесток, чем Шарапов, который с врагами на фронте также не слишком-то церемонился. Просто для Жеглова преступник — не человек, а онтологический враг, нелюдь, полуживотное, которое нужно обезвредить или уничтожить несмотря ни на что и все равно как. Для Шарапова же преступник — человек, один из нас, принадлежащий к нашему обществу, но оступившийся, озлобившийся, потерявший правильные нравственные ориентиры. Шарапов убежден, что преступников за редчайшими исключениями можно исправить и вернуть обществу в качестве полноценных добропорядочных граждан. И это — не две личные, субъективные точки зрения. Перед нами позиции, характерные с одной стороны для общества традиционного типа, прежде всего, для русского традиционного крестьянского сознания, с другой стороны — для общества модернистского типа, для сознания интеллигентского. И не случайно, что оценки образов Жеглова и Шарапова после выхода на экраны фильма так разошлись у советской интеллигенции, которая подверглась глубокой модернизации и даже вестернизации и у простых людей, которые во многом сохранили дух крестьян-общинников, существовавших в России вплоть до эпохи коллективизации.

3.

Реконструкция отношения к преступникам русского традиционного простонародья — дело не легкое. Официальная пропаганда сильно исказила это восприятие, навязав всем идею о том, что крестьяне и горожане русского традиционного общества любили и уважали преступников, разбойников и прочих «лихих людей», сочиняли о них задушевные песни и проклинали боровшийся с ними царизм. На самом деле это мнение построено и на фальсификации источников, ведь давно не секрет, что даже фольклор о разбойниках в советские времена подвергался строгой цензуре и отбиралось только то, что отвечало официальной идеологии, и на модернизации ментальности русского средневековья. Действительные простолюдины Московской Руси мыслили не в экономикоцентричных категориях марксизма, в которых разбойник и убийца — «борец против царизма», а в категориях религиозных, как и полагалось человеку традиционного общества. В настоящее время есть вполне основательные исследования этого отношения народа к разбойникам, лишенные излишней модернизации. Мы будем использовать классическую статью Ю. М. Лотмана и Б. А Успенского «Изгой» и «изгойничество» как социально-психологическая позиция в русской культуре преимущественно допетровского времени («Своё» и «чужое» в истории русской культуры)».

Итак, для человека русского традиционного общества преступник и тем более разбойник и убийца (а вспомним, что Жеглов и Шарапов работали в отделе по борьбе с убийствами и бандитизмом) — это не человек, который преступил формальный, либеральный закон, выдуманный людьми для общего удобства. Нет, это — человек который преступил закон Божий, пошел против онтологического высшего принципа добра и против своей собственной глубинной сущности, каковая у человека — Образ Божий. Недаром убийцу русский народ называет «душегуб». Сейчас мало кому приходит в голову, что эта характеристика означает не только губитель чужих жизней, но человек, погубляющий свою собственную душу, лишающий ее вечного спасения (это значение отражено в словаре В. Даля). Преступник переступает черту, после которой он перестает быть обычным человеком, после которой в его душе происходят необратимые изменения. Он становится изгоем, сам извергает себя из христианского общества, а тот, кто находится вне общества для традиционного сознания попадает в сферу, где властвуют инфернальные силы. Русские крестьяне воспринимали разбойника, душегуба как человека умершего для всех, как живого мертвеца — упыря, страшного и крайне опасного: «… «вывернутый» образ жизни придаёт разбойникам определенные мифологические черты: разбойник, выходящий на добычу ночью, а днем ведущий «обычный» образ жизни … ассоциировался с волком-оборотнем. Многообразны свидетельства осмысления разбойника (особенно атамана разбойников) как колдуна» (Ю. М. Лотман, Б.А. Успенский). Сам эпитет, применяемый к разбойникам — «отпетые», говорит о том, что они воспринимались как люди, умершие для общества, как ожившие мертвецы-упыри, нечистая сила, ведь отпетый — это тот, над кем совершен церковный обряд отпевания. То же касается и другого эпитета — «отчаянные», то есть лишившиеся чаянья — веры, имеется в виду, прежде всего, веры в Бога. Разбойник в русском традиционном сознании ассоциируется с колдуном и потому, что он умет хорошо свистеть, а свист по верованиям народа — способ привлечения нечистой силы. Отсюда и склонность разбойника закапывать деньги и драгоценности, оставлять клады, которые также всегда у народа ассоциировались со сговором с нечистой силой, как и сама удачливость разбойника, умение лихим способом быстро обрести богатство.

Жалость народа к разбойнику, которая действительно присутствует в песнях и которую советская пропаганда объясняла симпатией угнетенных к врагам угнетателей, на самом деле имеет иную природу — это жалость к умершему, ведь и сами эти жалостливые песни построены по схеме плача по покойнику (впрочем, не будем забывать, что это относится только к разбойнику, душегубу, а не к любому человеку, пострадавшему от государства и ставшему арестантом, среди последних, по справедливому убеждению народа — множество невинных и просто хороших людей). В то же время разбойника, жалея, боялись, в дом, который освящен иконами, не пускали, поймав за лихим делом — воровством, прелюбодейством, убийством, били всей деревней и часто забивали насмерть, да еще и в могилу втыкали осиновый кол. «Нет худа без добра» — говорит народ, и разбойник может своим буйством восстановить справедливость, наказать виновного, но от этого он душегубом быть не перестает. Крестьянин и сам в определенные дни календарного цикла — например, на святки, когда разрешалось чудить, лицедействовать, изображать нечистую силу, сам уподоблялся такому колдуну-разбойнику, отсюда он в душе мог понимать его радость от демонической свободы от Бога и от морали, но для крестьянина это было временным явлением, после обязательного покаяния, он возвращался к обычной жизни, разбойник же всегда оставался упырем-колдуном.

В силу того, что разбойник перешел роковую черту, которая навсегда отделяет обычного человека от колдуна и слуги нечистой силы, он, как мы уже говорили, по верованиям народа не мог вернуться к обычной, прежней жизни. Разбойник, конечно, мог раскаяться и даже стать праведником и святым, но не обычным человеком, членом мира. Раскаявшийся разбойник становился монахом, и как правило, монахом-пустынником, а монах — также вне мира обычных людей, он тоже по своему человек отпетый, ведь обряд пострижения в монахи и символизирует отпевание, смерть для всего остального мира, и в знак этого монах берет себе другое имя, как бы желая сказать, что его прежнего уже не существует.

Наконец, поскольку разбойник и душегуб не совсем человек, с ним нельзя вести себя как с обычным христианином, его позволяется и обмануть, обжулить, такая «нечестная победа» над ним приравнивается к доблести, является предметом восхищения (и та же самая ситуация с прямым сотоварищем разбойника — чертом, с котором также нельзя быть честным, фольклор изобилует сюжетами обмана черта со стороны хитрого мужика и они получили отражение даже в русской литературе, у Гоголя).

Таково восприятие самых жестоких и бесчеловечных из преступников — убийц и разбойников русским традиционным народным сознанием. Архетипы этого сознания был еще живы в советской Москве, большинство жителей которой были крестьяне, переехавшие в города в ходе советской модернизации, или их дети. Однако наряду с ним в Москве того времени уже существовало и другое понимание преступности, свойственное для модернистского, нового сознания, представителями которого в СССР становятся «передовые» фрондирующие своеобразным марксистским либерализмом интеллигенты. Согласно им законы человеческого общества даны не от Бога, а придуманы самими людьми. Отсюда, никакого необратимого изменения в душе человека преступление не несет. Тем более что с этой точки зрения человек и не имеет никакой души, человек — это очень сложная и хрупкая социально-биологическая машина. Эта машина может сломаться от неправильной эксплуатации, но тогда её нужно отремонтировать и можно будет снова использовать. Труд и есть орудие этого ремонта; труд вообще воспринимается марксистами как некая магическая сила, которая творит чудеса: из животного делает человека, а из преступника — законопослушного гражданина. Сегодняшние либеральные пропагандисты выказывают свое вопиющее непонимание феномена коммунизма, когда отождествляют сталинские лагеря с гитлеровскими. Нацистские лагеря создавались как машины смерти, так как нацистская идеология отрицала возможность «переделать» еврея в арийца, советские концлагеря создавались как машины перевоспитания, задача массовых убийств не ставилась (хотя смертность в них по разным причинам и в разные отрезки времени могла быть высокой). Модернистское сознание стремится не отгородиться от преступника, а исправить его и вернуть к обычной жизни, и это, кстати, отражено во множестве произведений советской литературы, театра, кинематографа, где изображаются бывшие преступники, вставшие на путь исправления.

Итак, в СССР сталкивались традиционное понимание преступника, которое господствовало в низах общества, в народе, причем не как сознательное убеждение — в силу всеобщего атеизма даже простые люди, считавшие преступников нелюдями, не могли это обосновать, а как бессознательное архетипичное мнение и модернистская вполне сознательная установка. Ситуация осложнялась еще тем, что то, что для мира модерна было преступлением зачастую для мира Традиции таковым не являлось и наоборот. Например, кража пшеницы с колхозного поля, так же как кража господского леса до революции с позиций крестьянина не делала человека преступником, в СССР же — это было уголовно наказуемое преступление, за которое сажали в тюрьму и по выходу из тюрьмы человек испытывал на себя традиционное отношение к преступнику как к изгою…

4.

Специфика романа братьев Вайнеров и поставленного по нему фильма как раз и состояла в том, что на уровне сознания, как идеологи, а не как художники, авторы этих произведений хотели сказать одно, а на уровне творческой интуиции — как художники, а не как идеологи, говорили совсем другое (впрочем, в этом — суть любого настоящего произведения искусства, которое отличается от агитки тем, что в нем автор говорит нечто большее, чем сам хотел сказать, этот остаток между сознанием и интуицией и есть квинтэссенция искусства, плод то ли пения Муз, то ли выражения народного духа, кому как больше нравится). Причем, интеллигентские критики-либералы увидели и услышали у Вайнеров и Говорухина именно идеологию, а простой читатель и тем более телезритель — искусство. Вчитаемся в текст Вайнеров, который вполне адекватно передан в фильме.

При описании внешности бандитов послевоенной Москвы они практически откровенно (хотя, возможно, для самих них это заявление было бы неожиданностью) передают архетипическое, народное восприятие разбойника как нелюдя, живого мертвеца, упыря, принадлежащего к нечистой силе. Карманника Кирпича Вайнеры наделяют чертами своеобразного животного, точнее говоря оборотня: «в проходе стоял высокий крепкий парень с безглазым лицом и лошадиной челюстью» (добавим к этому, что и называет он себя не христианским именем Костя, а «Котя», нелепым уменьшительным именем, намекающим также на животное — кота). Описание же членов банды «Черная кошка», название которой, заметим, также отсылает к нечистой силе, прямо и открыто ассоциируется Вайнерами с живыми мертвецами — упырями. Вот момент, когда бандиты затаскивают в свою машину Шарапова, который выдает себя за мелкого уголовника — сокамерника Фокса (кстати, Фокс — также «звериная фамилия», означающая — Лиса): «— Молчи, падло, — скрипнул зубами бандит; у него лицо было совершенно чугунное, серое, ноздреватое, с тухлыми белыми глазами, ну просто ни одной человеческой черточки в нем не было, будто господь бог задумал сделать его, свалял из всякой пакости. Увидел — брак и выкинул на помойку, а он, гад, все равно ожил и бродит среди живых теплых людей, как упырь. … Эх, чего же мне на фронте не довелось только увидеть, чего я не вытерпел, каких страхов не набрался, а вот никогда у меня не было такого ощущения, что смерть — совсем рядом! Он мне сам казался похожим на смерть, и воняло от него смрадно». Другой бандит — по кличке Лошак также не совсем человек, мало того, что его прозвище отсылает к лошади, он еще ест как собака: «Лошак прямо от двери прошел к столу и сразу же, не обращая внимания на остальных, стал хватать со стола куски и жадно, давясь, жрать. Пожевал, пожевал, налил из бутылки стакан водки, залпом хлобыстнул и снова вгрызся в еду, как собака, — желваки комьями прыгали за ушами». Еще у одного бандита — убийцы Тягунова один глаз стеклянный, что также ставит его в один ряд с уродами-нелюдями. Старуха Клаша прямо сближается Вайнерами с образом вурдалака: «Из двери в соседнюю комнату появилась мордатая крепкая старуха. Она поставила на стол еще три бутылки водки, отошла чуть в сторону, прислонилась спиной к стене и тоже уставилась на меня, и взгляд у нее был вполне поганый, тяжелый, вурдалачий глаз положила она на меня и смотрела не мигая мне в рот». Наконец, не случайно также, что главарь у бандитов — горбун, к тому, как часто повторяется в романе, с «змеистыми губами». Змеи, конечно должны ассоциировать принадлежность горбуна к дьявольскому миру, главарь которого — также змей — тот самый, что прельстил Еву. Горбун, как его описывают Вайнеры, имеет ненормальные «белые десны», «коричневые зубы», «красные веки», «бесцветные глаза мучителя», смеётся «мертвым смехом»…

В эпизоде, где изображаются сборы бандитов для освобождения Фокса, все бандиты прямо называются вурдалаками и упырями: «Горбун встал, подошел к Клаше, бабке вурдалачке, обнял ее, и троекратно расцеловались они. — Жди, мать, вернемся с удачей… Ах вы, тараканы! Упыри проклятые! Кровью чужой усосались, гнездовье на чужом горе выстроили, на слезах людских…».

Перед нами не люди, а сборище вурдалаков, колдунов, ведьм, оборотней. Шарапов со своими рассуждениями о необходимости соблюдать процессуальные нормы, о правах преступников, о перевоспитании и возвращении их в общество, в котором начнется «эра милосердия» на фоне этой инфернальной картинки просто смешон. Чьи права он собирается защищать и на чье перевоспитание он надеется — жестокого и злобного Лиса — Фокса, получеловека-полусобаки - Лошака, змеегубого колдуна- Горбуна? Да ведь и уголовник Кирпич — парень с лошадиным безглазым лицом, из-за которого разгорелся конфликт между Шараповым и Жегловым — тоже из их числа, он только не вурдалак еще, а так, мелкий бес, но разве это что-то меняет? После всего этого для читателя и зрителя из народа очевидна правота Жеглова, который относится к этой нечисти как и полагается к ней относиться — без жалости и без рассусоливания, и который считает что для борьбы с ней все средства хороши, в том числе обман и подлог, и более того обмануть, обвести вокруг пальца нечисть для него — самое лучшее, веселое, достойное дело, которым можно и нужно гордиться. Жеглов ведь не с людьми борется — с вурдалаками и демонами и не за свое благополучие — за жизнь и спокойствие других людей, за то, чтобы в мире господствовал установленный Богом порядок. И за это Божье дело Жеглов ни себя, ни других не жалеет и авторы романа и фильма интуитивно понимают что перед ними смесь образа святого-мученика и Георгия Победоносца, поражающего змея, недаром ведь Жеглова зовут Глеб и отчество у него — Георгиевич…

Отсюда понятно, почему даже убийство Левченко не бросает тень на Жеглова. Это для модернистского либерального сознания Левченко — испорченный человеческий механизм, который легко отремонтировать, а «жестокий Жеглов» вместо этого разрушил его. Для традиционного народного сознания Левченко — человек обреченный. Он, может и не совсем по своей вине, но уже попал в вывернутый наизнанку, инфернальный мир преступников, оказался за пределами Божественного космоса. Его душа начала разрушаться и если бы он выжил, оказался в лагере вместе с другими бандитами из «Черной кошки», то она окончательно бы разрушилась, он перестал бы быть человеком, превратился бы в оборотня и вурдалака, подобного его дружкам. Он и похож на человека, которого укусил вурдалак и который начал превращаться в вурдалака, но страстно из последних сил не хочет этого; в нем борются человек и живой мертвец. Единственный выход для него — погибнуть от карающей справедливой руки, пойти на страдания и смерть и этим самым спасти свою душу, пока это еще возможно. И он добровольно выбирает такой путь: Левченко, конечно же, слышал предупреждение Жеглова о том, что тот будет стрелять без предупреждения, Левченко, конечно, прекрасно понимает, что убежать в этом дворе никуда не удастся, он и не хочет убежать, он хочет умереть, пока еще совсем не умерла и не погибла его душа. И тогда становится ясно, что пистолет Жеглова был наведен самим Провидением (хотя сам Жеглов этого, возможно, не понимает, потому что он не философ все таки, а воин). И увидеть в этой сцене спасения Левченко от смерти духовной, дурную глупую ненужную гибель может только Шарапов, у которого на глазах шоры западного модернистского сознания …

Так конец фильма интуитивно воспринимали простые зрители, и потому они в отличие от критиков из «Литературки», да и от самих Аркадия и Георгия Вайнеров, и тут не осуждали Глеба Жеглова. Приходится только удивлять глубине той экзистенциальной пропасти, которая уже тогда существовала между народом и либеральной интеллигенцией…

Рустем ВАХИТОВ,

г. Уфа

nevmenandr.net


Смотрите также




© 2012 - 2020 "Познавательный портал yznai-ka.ru!". Содержание, карта сайта.